- Ура! - И захлопали пробки с утра пораньше.

Комиссаров-Костромской стал входить в роль "спасителя".

- Стою это я. вот так примерно, - рассказывал он всем. - И вдруг наблюдаю. Пистолет кто-то вздымает. Целится. Ага, думаю, это в кого же ты целишься? В надежду всея Руси?.. Тут я не стерпел да ка-ак врежу. Он кувырк! А пуля мимо - шварк. Ну, слава те хосподи. Перекрестился я тута, и отлегло.

- А я при этом сбоку стоял, - утверждал Тотлебен. - Но зла пресечь не успел. Зато этот молодец не сплоховал.

Непомерная слава раздувала картузного мастера! Клубы, ученые общества, лицеи и музеи спешили сделать из него своего "почетного члена". Герцен в "Колоколе" издевался:

"Того и гляди, что корпорация московских повивальных бабок изберет его почетным повивальным дедушкой, а общество минеральных вод включит в число почетных больных и заставит даром пить Эмскую, Зедлицкую, Пирмонтскую и всяческую кислую и горькую воду."

В Москве Н. Г. Рубинштейн, запаренный, целый месяц таскался по улицам в пальто нараспашку, с галошей на одной ноге, дирижировал стихийно составленными "народными" хорами. По улицам первопрестольной дворники носили воздетые на палках портреты супругов Комиссаровых-Костромских. Один чудак прохожий не догадался при этом снять шляпу - ему поддали! Девице слепенькой очки кокнули, чтобы не зазнавалась. Больно уж все учеными стали! Во, гляди на "спасителя" - дважды два - четыре не ведает, да зато почище любого профессора будет.

На улице гремели оркестры, ревели хоры!

Славься, славься, наш русский царь!

Впереди - Рубинштейн, руками машет, весь в усердном поту.

"Смотри, дирижер, как бы и тебе не поддали!"

Но это еще не конец истории. Осип Комиссаров не с потолка свалился ведь у него были родители.